Заложник мировой революции (о парадоксальной судьбе карельского языка)

             Учебное пособие Петра Зайкова по диалектологии карельского языка, вышедшее в издательстве Петрозаводского университета в 1987 году на финском языке (P. Zaikov, Karjalan kielen murreoppia, Petroskoi: 1987) начинается с констатации: «Современный карельский язык бытует в устном виде, т.е. у него отсутствует собственная литературная форма» (s.3). Когда я впервые прочитал это, то был несколько озадачен.

Было не очень понятно, как такое могло получиться. Исторически Карелия была одна из первых автономий в составе РСФСР; более того, был даже период, когда она имела статус союзной республики. Исходя из советской политики «позитивной дискриминации» (affirmative action) по отношению к национальным меньшинствам можно было бы ожидать поощрения развития карельской письменности и карелоязычной советской литературы — как это имело место в случае многих других народов РСФСР, в том числе говорящих на других уральских языках. (Характеристика советской национальной политики как «позитивной дискриминации» принадлежит Терри Мартину — см. его монографию: Terry Martin, The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923—1939, Ithaca etc.: Cornell University Press, 2001; русский перевод: Мартин Т., Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923-1939. М.:РОССПЭН, 2011).

Книга Зайкова (ныне профессора Университета Йоэнсуу) вышла 35 лет назад, и с тех пор ситуация сильно изменилась. В частности, начиная с периода перестройки, в российской Карелии активно развивается литература на карельском языке. Более того, сложились фактически три письменные литературные нормы, соответствующие трем основным наречиям (я привез из последней поездки в республику учебники всех трех карельских наречий). Тем не менее, отсутствие литературного и языкового «задела» в советский период сказывается, например, в отставании с освоением литературной тематики по сравнению с другими «малыми» народами. Литературовед Наталья Чикина пишет: «В современной карелоязычной литературе нет таких тем и сюжетов, которые отражали бы крупные социально-политические явления , произошедшие за это время в России. Нет произведений, касающихся распада СССР, войны в Чечне и т.д. В то время как в русской литературе и, например, в литературах Поволжья они есть» (Чикина Н.В., Современное состояние литературы на карельском языке. Петрозаводск: Карельский научный центр РАН, 2011, с.33).

Парадокс заключается в том, что вполне развитая советская карельская литература, тем не менее, существовала и была институционализирована в соответствующих своему времени формах (были даже официально признанные «классики советской карельской литературы»). Просто она существовала на финском языке. Кстати, Карелия была, по-моему, единственной автономной республикой, в которой второй официальный язык имел латинскую графику. Ситуация для СССР совершенно нетипичная. Немного утрируя, можно сравнить это с тем, как если бы советская узбекская литература существовала исключительно на новоуйгурском языке с использованием синьцзянской графической системы, а узбекский был бы бесписьменным.

Для объяснения причин такой языковой ситуации недостаточно расхожих объяснений вроде «карелы — это такие "недофинны" или русифицированные финны», «на самом деле карельский язык — это просто диалект финского» и т.п. На самом деле и языки различаются довольно сильно, и отношения между карелами и финнами исторически были непростыми, и формирование карельского национального самосознания в ходе русской революции шло точно так же, как и в других нерусских регионах Российской империи.

Объяснение этой странной истории, разумеется, надо искать за пределами этнографии и лингвистики. Более того, даже недостаточно логики стандартной советской национальной политики «позитивной дискриминации». Терри Мартин объясняет последнюю таким образом: «Новая революционная Россия первой из традиционных европейских многонациональных государств оказала сопротивление поднимающемуся национализму, ответив на него систематическим содействием развитию национального сознания этнических меньшинств и созданием для них многих характерных институциональных форм моноэтнического государства. Стратегия большевиков заключалась в том. чтобы взять под свой контроль процесс деколонизации, которая казалась неизбежной, и осуществить ее так, чтобы сохранить территориальную целостность бывшей Российской империи» (Указ. соч. с.10). В таком случае тем более непонятно, почему история с карельским языком так сильно отличается от истории с другими языками хотя бы той же финской группы (удмуртским, марийским и др.).

По-видимому, основные причины были связаны с внешней политикой Советского государства после революции и вплоть до Второй мировой войны. Некоторый свет на них проливают исследования финского историка Маркку Кангаспуро (ныне директора Александровского института — Центра изучения России и Восточной Европы Хельсинкского университета). Ключевой сюжет изложен, в частности, в его англоязычной статье: Markku Kangaspuro, “The Origins of the Karelian Worker’s Commune, 1920—1923: Nationalism as a Path to Communism,” The NEP Era: Soviet Russia, 1921-1928, vol.1, 2007, pp.1-20.). Если излагать схематично, то суть дела такова. Карельская автономия была создана в 1920 году по инициативе лидеров «красных финнов» — беженцев, покинувших Финляндию после поражения в гражданской войне 1918 года. Многие из них поселились в Карелии (что, кстати, нашло отражение в словах последнего куплета знаменитой песни “Njet Molotoff” времен Второй мировой войны). Основным аргументом финских коммунистов-иммигрантов, предъявленным правительству Советской России в пользу создания автономии, было то, что Карелия могла бы стать плацдармом для разжигания коммунистической революции в Финляндии и Скандинавии. По сути дела, с самого начала это был проект «красной Финляндии», созданный «красными финнами» в противовес «белой Финляндии» и другим «буржуазным» правительствам Северной Европы.

«Красные финны» составили костяк аппарата власти Советской Карелии, включая аппарат системы образования и культурной политики. Парадоксально, финские коммунисты стали проводить в культурной сфере политику достаточно радикальной версии финского национализма, действительно рассматривавшей карелов просто как недостаточно образованных, провинциальных финнов, «деревенщину» (т.е. примерно так же, как значительная часть русских националистов относилась к «малороссам»). В результате довольно быстро на место, так сказать, «карельского крестьянского национализма» пришла политика «финнизации», или «финского пролетарского национализма». «Хотя уже в 1919 году в Карелии в ряде школ обучение шло на карельском языке, Первый Всекарельский съезд трудящихся (июль 1920 года) принял резолюцию о преподавании в школах только на русском и финском языках» (Чикина, указ. соч., с.5). Карельский этнос и карельский язык были принесены в жертву «мировой революции».

Определенной флуктуацией в этом процессе стала «финская операция» 1937-1938 годов в рамках Большого террора, когда вместе с множеством финнов и карелов была уничтожена основная часть актива «красных финнов». Примерно в это же время происходил всеобщий перевод языков народов СССР на кириллическую графику. В 1937 году был инициирован проект создания единого карельского языка — искусственного письменного языка на основе кириллического алфавита. Это отдельная запутанная история, о ней следует написать отдельно. Тем не менее, проект оказался короткоживущим, и к 1941 году «русифицированный» письменный карельский язык канул в лету.

Опять-таки, надо отдельно разбираться с тем, почему так произошло. Моя гипотеза на сегодня состоит в том, что существенную роль в этом сыграл опыт поглощения прибалтийских государств в 1940 году. Оказалось, что для таких мероприятий не обязательно затевать языковую реформу, которая по определению сопряжена с большими издержками и конфликтами. Когда СССР планировал очередное вторжение в Финляндию в 1941 году с последующей аннексией, видимо, отвечавшие за это дело функционеры решили «не заморачиваться». Но, повторю, это лишь моя гипотеза, нуждающаяся в проверке.

После Второй мировой войны, когда вопросы мировой революции или включения Финляндии в состав СССР потеряли актуальность, все более-менее вернулось к ситуации, существовавшей до 1936 года. Почему произошло именно так, я пока не могу сказать за неимением достаточной информации. Но одно из возможных объяснений состоит просто в том, что никакой внятной политической цели у возможного проекта перевода карельского языка в письменное состояние не было, и тратить на это ресурсы Советское государство не видело смысла. Тем более, что все необходимые институты для поддержания видимости национальной идентичности автономии — пресса, литература, образование — уже были созданы раньше на финском языке.

Конечно, это упрощенная картина. На деле даже в периоды «финнизации» производилось и издавалось некоторое количество письменных текстов на наречиях карельского языка. Опять-таки парадокс: значительная, если не основная, часть этих текстов печаталась не в советской Карелии, а в Финляндии, и там же (уже в позднесоветский период) был издан шеститомный словарь карельского языка. Все это сыграло свою роль в ходе «национального пробуждения» карелов в период перестройки и позднее.

Как бы то ни было, в современной Карелии складывается довольно интересная языковая ситуация (наблюдая за которой следует также учитывать процессы, происходящие с вепсским языком и языком тверских карел, что тоже отдельная история).

 

Комментарии

Популярные сообщения из этого блога

Таможня Финляндии подбирает агента для продажи конфискованных биткойнов

«Песня про 20 семей», или этнокультурное наследство финского бизнеса.

Зачем этот блог?